10 апреля.

Здравствуйте!

Мне неоднократно снился наш президент В.В.Путин. Снился весьма реалистично. Несколько раз во снах я его наблюдал совсем близко, а пару раз мы долго беседовали. Мне много раз приходили во сне любимые и нелюбимые артисты, писатели, совершенно неожиданные общественные деятели и даже спортсмены. Частенько совершенно незнакомые люди писали мне или говорили о том, что я являлся им во сне однажды или снился несколько раз.

Вообще говорить о снах не люблю, а ещё меньше люблю, точнее – совсем не люблю, чьи-то сны выслушивать… По-моему, нет ничего хуже, когда в тёплой компании кто-то вдруг радостно сообщает: «Ой, мне сегодня такой сон приснился!»…

Но сейчас я хочу рассказать именно о приснившемся мне нынче ночью сне. Мне не приснился какой-то политический деятель или человек, который у всех на устах. Нет! Но мне приснилось очень и очень ясно, что я пишу письмо Владимиру Зеленскому…

Понятное дело, что такой сон случился со мной из-за того, что отовсюду только и звучит информация об украинских выборах. Меня постоянно спрашивают в разных городах, что я об этих выборах думаю, и каковы мои впечатления о Зеленском, не как об артисте, а как о политическом деятеле. И вообще, в той или иной компании нет-нет, да и зайдёт разговор на украинскую тему. Вот и явился мне такой сон.

В этом сне всё было по законам сна… Внутри моего сна Владимир Зеленский уже давно был избран президентом, и к этому я относился как к делу привычному, состоявшемуся и устоявшемуся. Помню, что писал аккуратно на бумаге, потому что собирался отправить письмо почтой, так как внутри этого сна другого способа послать письмо почему-то не было.

Сон был настолько реальным, что я неплохо запомнил текст письма и, проснувшись, некоторое время пребывал в уверенности, что то письмо было мною действительно написано. Со мной такое случается редко. Обычно, я забываю приснившееся или помню только какие-то клочки.

Вот что приблизительно я написал президенту Украины Владимиру Зеленскому:

Читать далее…10 апреля.

1 апреля.

Здравствуйте! 

Вот ещё кусок интервью, сделанного в Калининграде зимой. Здесь я впервые решился искренне сказать то, что думаю и в чём уверен по поводу Ларса фон Триера, который является для меня, пожалуй, самой отвратительной и чудовищной фигурой в современном кинематографе. Надеюсь, что это не услышат знакомые мне кинокритики, которые и без того относятся ко мне пренебрежительно, а тут и вовсе запишут меня в провинциальные ретрограды и мракобесы. 


Сегодня вернулся из тура в Москву и буду играть спектакль. Тур начался со сложного вылета в Казань, аэропорт которой не принимал из-за снегопада, и мне удалось прилететь в столицу Татарстана практически впритык к спектаклю. Потом был город Чебоксары, дальше Йошкар-Ола и Киров, откуда я должен был вернуться самолётом в Москву.

И всё было очень здорово продумано и спланировано. Вот только в Кирове взяли и отменили утренний рейс авиакомпании «Победа». От этого вся идеально спланированная логистика полетела к чертям. Пришлось мне в ночь после спектакля ехать из Кирова обратно в Казань, чтобы улететь в Москву. Ничего другого в моей ситуации сделать было невозможно. На вечерний поезд из-за спектакля я не успевал, проходящие ночные поезда приходили в Москву слишком поздно… а ближе Казани к Кирову — только город Ижевск. Однако дорога до Ижевска такая адская, что пришлось ехать в Казань… Вообще в Кировской области дороги в ужасном состоянии. А весной,  в марте они таковы, что и дорогами в современном понимании их назвать язык не поворачивается.

Вот так разбиваются прекрасные планы и стройная логистика о непредсказуемость весенних наших реалий.
Ваш Гришковец

21 марта.

Здравствуйте!
Два дня, вчера и позавчера, журналисты многих изданий и телеканалов, а также радиостанций, с бессмысленным упорством названивали мне и просили сначала прокомментировать ответ Сергея Шнурова (Шнура) на моё, назовём его критическим, высказывание о лидере группировки «Ленинград», а потом стали спрашивать, не вижу ли я прямой связи между моим критическим высказыванием и объявлением, которое сделал Шнур вчера, о том, что закрывает проект «Ленинград» и объявляет гастрольный тур прощальным. Меня спрашивали, не чувствую ли я своей вины и ответственности за столь неожиданное решение, озвученное Сергеем Шнуровым.

Меня, конечно, всё это позабавило. В первую очередь, стихотворный ответ Шнура мне. Ответ обезоруживающе дружелюбный, в тот же самое время лукавый, однако в нём отчётливо слышно то, что Сергея моё высказывание задело. Это слышно, потому что он в своём стишке говорит ровно об обратном…

Ну а то, что он на следующий день после обращения ко мне объявил о завершении концертной деятельности группировки «Ленинград»… Это точно со мной никак не связано. Каким бы шоу-бизнес не был, шоу – это всё-таки бизнес. А в бизнесе всё по плану. Сергей – человек давно и весьма продуманный, прагматичный и невероятно коммерчески успешный. Как менеджер собственной деятельности он действует безошибочно. Поэтому никак не могу связать его решение о прощальном туре с чувствительной реакцией на какую-то критику… Просто совпало. Случайность.

А вам я предлагаю посмотреть продолжение январского интервью, в первой части которого я говорил о Шнуре.

Если в связи с этим куском ещё зимнего разговора произойдут какие-то непредвиденные реакции, то сие тоже будет случайностью. Хотя, думаю, что у всех есть знакомые, приятели или друзья, которые уверены, что они больше остальных понимают про жизнь… Люди, которые больше других понимают про жизнь, очень любят глубокомысленно говорить, делая при этом серьёзные и почти трагические физиономии: «Знаете! Ничего случайного не бывает!»

Ваш Гришковец. 

14 марта.

Здравствуйте! 

Что-то совсем я забросил дневник. Сплошные гастроли, переезды… А после работы в родном городе и в сибирских условиях так до конца и не пришёл в себя.          

Однако могу поделиться разнообразными соображениями и высказываниями… Ещё в начале года, в январе приезжали в Калининград журналисты, как это не удивительно из Казахстана, которые очень хотели сделать со мной увесистое интервью. Хотели и сделали. Интервью получилось по-настоящему большое, поэтому бравшие его разбили нашу беседу на части.          

Разговор проходил в весьма комфортной для меня обстановке и условиях. Я редко встречаюсь с журналистами вообще и ещё реже в Калининграде, где живу. Мне было приятно и спокойно беседовать в Калининграде в здании с видом на Калининградский порт и корабли… Вот я и высказался. Свободно, без особых обиняков. О многом. О том, о чём не находил возможным или нужным говорить в других обстоятельствах.          

Только поймите, этот разговор происходил в январе, ещё до вручения премии Оскар. К тому же я только-только посмотрел «Богемскую рапсодию» и меня переполняли гнев и отвращение к этой фальшивке. В этом интервью мне хватило спокойствия высказаться про Шнура… ну и ещё о чём-то я смог поговорить. Найдёте время — посмотрите… 

А мне нужно идти на сцену. Сегодня снова буду играть «Предисловие». Какой-то удивительный и непонятный мне у меня получился спектакль. Он растёт. Он постоянно удлиняется по времени. На премьере я играл его один час пятьдесят минут. Вчера в Твери он шёл два часа сорок две минуты. Я пытаюсь ускорять темп, я постоянно стараюсь его сокращать… А он всё растёт и растёт. В нём постоянно возникают какие-то новые фрагменты и смыслы. Это первый неуправляемый мною спектакль. Но именно его сейчас зрители и хотят видеть.

Там, где я гастролировал и буду гастролировать очередная холодная весна. Желаю, чтобы она поскорее стала тёплой.

Ваш Гришковец.

27 февраля.

Здравствуйте!

Когда-то, двадцать лет назад, я уезжал из Сибири, из Кемерово в Калининград, и раздал или просто оставил в родном городе все меховые шапки, меховую верхнюю одежду, обувь на меху и подштанники.

Уезжая, я заявил всем и самому себе, что за тридцать два года жизни в Сибири я достаточно намёрзся и больше настоящую тяжёлую зимнюю одежду и обувь носить не буду. Для меня отныне будут существовать только шляпы, кепки, длинные шарфы, демисезонные пальто и куртки, тонкие перчатки и обувь без утепления. Я расставался с родными морозами навсегда. 

Как-то в повести «Реки» я написал о том, что удивлялся иностранцам, которые в сильные морозы могли гулять по Москве или, если судьба их заносила в мои родные края, то и по Сибири в легкомысленных вязаных шапочках, коротких цветных курточках, лёгких брюках, явно без подштанников, и в каких-то замшевых ботинках. Некоторых я видел даже вовсе без шапок, а с мохнатыми наушниками на голове. Они гуляли, фотографировали, не горбились от мороза, а наоборот, были румяные, весёлые, и мороз явно доставлял им радость, как некая российская достопримечательность. Вокруг них же шли мои соотечественники, ссутулившиеся, скукожившиеся, мерзнущие в своих длинных пальто, пуховиках, мохнатых шапках и увесистой обуви. Я тогда думал: как же этих иностранцев не пробирает, не прихватывает наш мороз? Почему он нас только пробирает до костей, обжигает носы и покрывает инеем нам воротники и шапки, а этим иностранцам хоть бы что?…

А потом я понял… Это не их мороз! Вот он их и не берёт. Это наш мороз! Уезжая из Сибири навсегда, я думал, что расстаюсь с морозом, как и с родными краями, что теперь мороз перестанет быть моим и будет мне нипочём.

За двадцать лет я много раз ездил на гастроли в Сибирь, на Крайний Север, в Забайкалье и на Дальний Восток в самые холодные месяцы. Однако, я никогда специально для этих поездок не одевался. Ехал в шляпах, кепках и демисезонной верхней одежде. Никогда не испытывал по поводу морозов никаких неудобств. Даже в Норильске в минус пятьдесят четыре. А что? Десять метров от двери гостиницы до машины можно пробежать даже в пижаме в любой мороз. 

Читать далее…27 февраля.