11 мая.

Здравствуйте!
С прошедшим всех праздником! День Победы удалось отметить на острове Корфу. Вырвался на несколько дней. С погодой не повезло категорически. Шёл дождь и было холоднее, чем в Калининграде.

Зато впервые с портретом деда лейтенанта Гришковца Бориса Васильевича прошёл в колонне Бессмертного полка по улицам прекрасной Керкиры. Собралось человек сто пятьдесят наших соотечественников и бывших сограждан. Панихида по павшим прошла в старинном храме Иоанна Предтечи, в котором есть надгробие неизвестного безымянного капитана-лейтенанта из русской эскадры адмирала Фёдора Ушакова. Бессмертный полк прошёл по городу и возложил цветы к памятнику неизвестному сербскому солдату.

Я представить не мог, как это радостно, весело и в то же время торжественно идти с портретом деда в колонне Бессмертного полка. Абсолютно детские ощущения.

Британцы, которые составляют бОльшую часть отдыхающих на Корфу, все нас фотографировали, снимали на камеры и с большим, совершенно неподдельным интересом расспрашивали о происходящем. Многие, особенно пожилые, были в восторге и от идеи, и от исполнения.

Мои младшие дети тоже были в восторге. Они впервые участвовали в праздничном шествии. Восьмилетняя Маша в моей бескозырке была преисполнена важности и значительности.

Очень порадовали греки. Они предоставили отличный духовой оркестр, который почти безупречно исполнил и «День Победы» и марш «Прощание славянки». Музыканты ходили с нами с большим удовольствием.

Читать далее…11 мая.

5 мая.

Здравствуйте!

То, что я написал про удивительную встречу с бывшей няней нашего сына среди уральских просторов имело забавные последствия. Но об этом чуть позже…

В Калининграде зацвели каштаны. Какие-то уже совсем зацвели, какие-то прямо на грани. Я так наслаждаюсь погодой. В Калининграде стоит такая погода, какая и должна быть в эти майские дни. Днём солнечно, но не жарко, свежо, но не холодно, весна, но не лето. Яблони стоят, как белые замершие взрывы. Сливы, вишни и алыча цветут не так мощно, но кружевно и изящно. На подходе сирень. Потом зацветёт жасмин…. И придёт пора роз.

Читать далее…5 мая.

День Победы. Норвегия.

Здравствуйте!
Вчера выдалась такая погода, о какой можно только мечтать. День победы, всё-таки хороший праздник! Сколько себя помню, в этот день погода, обычно радует. Только очень хочется, чтобы поскорее из этого праздника ушли те глупости, всепоглощающий и разъедающий мозг пафос, чтобы не ходили игрушечные солдатики по площадям областных центров и столиц, чтобы этот праздник стал чем-то светлым и радостным, как-то всё-таки стал уходить в историю и перестал бы быть чем-то предвыборным…

Читать далее…День Победы. Норвегия.

10 мая 2010

Здравствуйте!

Закончились праздники. Все парады и гуляния прошли мимо меня. В это время я летел домой. Вечером, усталый, смотрел телевизор и даже почти полностью посмотрел «грандиозный» концерт в Москве, посвящённый Дню победы. Заворожённый смотрел, не в силах поверить в реальность того, что вижу. Посмотрел и понял, что в первый раз очень остро ощущаю, что все эти торжества для меня совершенно чужие. При этом, праздник — мой!!!

Я довольно долго думал и осознал вполне простую, но удивительную вещь… Я думал над тем, из чего, из кого и как складывался и сложился у меня и у большинства тех, кто меня чуть старше и сильно младше, образ воина Той Самой войны? Я же очень хорошо помню День победы и 1975, и 1980, и 1985 годов. Ветеранов было много. В 1975 это были совсем ещё не старые мужики. Наоборот, это были мужики такие под пятьдесят. И ещё вполне крепкие. Главное, их было много. В каждом дворе,в каждом подъезде. 9 мая они надевали свои пиджачки, часто очень поношенные и мятые, с медалями и орденами, какие-то кепочки или шляпы-сеточки, куда-то утром уходили, а к обеду уже были пьяненькие. Сидели во дворах, выпивали, принимали поздравления. Мой дедушка с ними сиживал. Всё это были мужички весёлые, в большинстве своём сильно пьющие и также в своём большинстве росточка невысокого. Дед мой был ростом 166 см и часто говаривал, что был далеко не последним в строю. А также часто вспоминал, что немцы в основном были повыше… Помню, как старели на глазах эти мужики, как становилось их всё меньше. И трудно мне было угадать в них воинов, трудно их было представить себе в касках, с оружием… И дедушку своего было трудно представить солдатом. Он был дедушка!!! Хоть я и знал, что он воевал на самых страшных участках. Даже под Ржевом.

Я понимаю сейчас, что образ солдата и защитника и победителя сложился из других картин и лиц. Для нас, для большинства, Родину защищали наши замечательные актёры, в совершенно выдающихся фильмах о войне. Для меня Родину защищали гениальные артисты — Кононов, Павлов, Борисов на своей самоходке в фильме «На войне, как на войне», Борис Плотников в «Восхождении», Олег Даль в «Женя, Женечка и катюша» и на своём пикирующем бомбардировщике, удивительным образом с самого детства фундаментально впечатался в мои представления о Великой Отечественной Николай Олялин и сыгранные им измождённые офицеры… Для меня легли на разных рубежах великий актёр Кашпур, Лапиков, весёлый танкист в исполнении актёра Носика, великий Баталов в «Летят журавли», весь экипаж «Торпедоносцев» во главе с Нахапетовым… тонущая в болоте Лиза Бричкина и все остальные персонажи «А зори здесь тихие»… Партизанами для меня как были, так и останутся Ролан Быков и весь его отряд из «Проверки на дорогах»… И маленький Коля Бурляев в «Ивановом детстве» и Вячеслав Тихонов, который защищал Родину в разных частях и родах войск, от одесского морячка, до штандартен фюрера. Это Шукшин, это Бурков со своим противотанковым ружьём, клоун Никулин в «Двадцать дней без войны», Смирнов, Леонид Быков, Глузский… Это, в конце-концов Булат Окуджава и Высоцкий со своими песнями. Я не смогу перечислить всех — их очень много, лиц любимых актёров, которые в нашем сознании защитили Родину. И даже реальный маршал Жуков в нашем сознании имеет лицо Михаила Ульянова и его же голос.

Я переключал вчера с канала на канал и смотрел похожие друг на друга кадры свежевыпеченных фильмов типа «Диверсанты», «Туман», «Небо в огне» и прочее. Как же всё это дурно, пошло, а главное — равнодушно сделано. Освоены огромные бюджеты. Эфирное время заполнено новой продукцией, изображающей войну. Многое спешили изготовить специально к 65-летию Победы. На экранах новые лица в военной форме Великой Отечественной…

Я вчера посмотрел фильм «Туман» по 1 каналу страны. Я не думал, что смогу такое увидеть. Этот фильм можно сравнить с культурным преступлением. Он свидетельствует о таком циничном отношении к казалось бы незыблемой, святой теме,что диву даёшься! Да и трудно представить выход такого фильма на экран главного канала в День Победы в стране, где накоплена огромная традиция и опыт съёмок фильмов про войну, где прежними кинематографистами накоплен уникальный и неповторимый опыт воплощения на экране Великой войны. Мне очень хочется сказать… «Остановитесь, опомнитесь!»

Сейчас много говорится… и наш премьер, и наш президент гневно и пафосно говорят о переписывании истории в разных странах, говорят о принижении роли Советского Союза в достижении великой Победы. Они всё правильно говорят. И при этом, руководимое ими государство выделяет колоссальные средства на пропагандисткое безобразие. Именно без-образие! Все эти бесконечные новые фильмы и сериалы о войне, все эти «Туманы» и «Диверсанты» , все эти попытки, заигрывая, привлечь к теме войны незнающую о войне молодёжь — есть ни что иное, как переписывание истории. Причём, переписывание самым бездарным и пошлым образом. И в этих фильмах как раз таки и осуществляется низвержение и образа нашего солдата, и суть случившегося.

Переписывание истории происходит и тогда, когда Дима Билан на главном концерте страны поёт песню «Любимый город может спать спокойно», и когда Александр Буйнов, недавно получивший Государственную награду, поёт песню, которую когда-то пел Николай Крючков, и когда Лариса Долина в чудовищном декольте поёт «Катюшу» — это тоже всё переписывание истории.

И многократно показанное лицо президента в темных очках на параде… Это тоже переписывание истории.

Страшно это!… Вот праздники затихнут… какую теперь дату изберёт набравшая обороты идеологическая машина, на разработку какой новой темы они набросятся? Чем дальше будут «объединять» нацию? Посмотрим.

Но я убеждён, что ни свежевыпеченные фильмы о войне, ни новые варианты исполнения великих песен долго не протянут. Канут. Исчезнут, как пена. А наши любимые актёры и наши великие фильмы, как защищали, так и будут защищать и образ воина, да и нас от безумия, как когда-то мужички защитили страну.

С прошедшим праздником!

Ваш Гришковец.

13 мая 2009

Хочу ответить на некоторые просьбы и вопросы. Я довольно много говорю в книге «Реки» про своего деда. И меня не раз просили показать его фотографию. А ещё просили рассказать о том, воевал ли кто-нибудь из моей семьи во Второй мировой или, как нам ближе, в Великой Отечественной. Праздники закончились. Я был сильно занят премьерными спектаклями, но сейчас могу и хочу сказать немножко про деда. Тем самым отвечу на вопросы и помяну его как солдата той самой войны.

Я и не хотел говорить про него в разгар праздников. Мне не нравилось, как усложнили жизнь москвичам и приезжим бесконечные репетиции парада на Красной площади… 7 мая мне звонил товарищ, врач, и чуть не со слезами рассказывал, как военные не пропускали через Садовое кольцо реанимобиль с трехмесячной девочкой, у которой была остановка сердца. Бригаде пришлось больше часа через Третье транспортное и так далее пробиваться к клинике. А майор милиции и майор военный не стали даже пытаться что-то сделать. Ужас! Должен сказать, что девочка осталась жива, но до сих пор находится между жизнью и смертью. И я думаю, что похожих случаев в те дни было немало.

Было очень много радостного в эти праздники, искреннего. Но про деда хочу сказать лишь теперь, когда они закончились.

У нас в семье не сохранилось ни одной фотографии деда в военной форме. Помню, была его фотография в госпитале, в госпитальной пижаме и на костылях, но куда-то запропастилась. Когда дед воевал, людям было не до фотографий. Ему достались 1941-й и 1942 годы. Зато есть довоенные и послевоенные фотографии, хотя и мало. Например, фотография 1935-го или 1936 года.
Это детско-юношеский духовой оркестр Рудничного района города Кемерово, который тогда называли просто Рудник. Здесь ребята в основном 1917–1922 годов рождения. Про эту фотографию я писал в книге «Реки». До сорок пятого из всех, кто на ней изображён, дожили трое, в том числе мой дед. Он во втором ряду, второй справа от руководителя оркестра, со значком «Ворошиловский стрелок». Руководитель до Победы тоже не дожил, был репрессирован в 1937-м. Дед играл на трубе и говорил, что у него был хороший звук, но при этом он был ленив и не очень техничен, поэтому первой трубой в оркестре был Колька Богомолов, который сидит между дедом и руководителем. Богомолов тоже до Победы дожил. Все остальные, кроме крайнего справа внизу, погибли в самом начале войны, так как все они были в составе тех сибирских дивизий, что полегли под Москвой.

Я не много знаю про то, как воевал дед. Знаю только, что летом 1941-го, перед самой войной, он окончил третий курс Томского университета – он учился на биолого-почвенном факультете и специализировался по ихтиологии. Как только началась война, срок обучения в университетах был сокращён до трёх лет, и дед неожиданно оказался выпускником. И как выпускник должен был пройти офицерские курсы и отправиться в действующую армию. Но он рвался на фронт, скрыл, что у него диплом, и очень скоро ушёл добровольцем, так что уже в июле в звании рядового принял первый бой, и в первом же бою был тяжело ранен. Про это он мало рассказывал, говорил только, что была полная неразбериха, и касок, к примеру, не было даже у офицеров.

После тяжёлого ранения, уже в госпитале, выяснилось, что у деда высшее образование, и, ещё не окончательно долеченного, его отправили на офицерские курсы в Казахстан. Через три месяца это был готовый лейтенант. Поскольку в университете он изучал биологию, его направили в войска командиром роты химической защиты. Он говорил, что в начале войны были большие опасения, что немцы будут применять отравляющий газ. Какое-то время дед пребывал в резерве, а потом уже было не до резервов. Достоверно знаю, что его рота, усиленная взводом пулемётчиков, была оставлена в качестве заслона для отступления остатков нескольких полков на Старорусском (город Старая Руса) направлении. Из трёхсот человек, которые находились в его подчинении, ему удалось вывести из окружения всего шестнадцать. Сам он был снова ранен и попал в госпиталь. Потом был Ржев, снова тяжёлое ранение и контузия, потом снова Ржев. Несколько месяцев боёв, тяжёлое ранение и вторая контузия, после чего инвалидность второй группы и демобилизация. Так что погоны мой дед поносить не успел, потому что погоны были введены только в сорок третьем. Из боевых наград у него два ордена Красной Звезды, за сорок первый и сорок второй годы, медаль «За отвагу» сорок первого года и медаль «За оборону Москвы». Последнюю он очень ценил и говорил, что мало у кого такая есть, так как мало кто дожил до Победы из тех, кто мог такую медаль носить. Юбилейные награды и то, что давали потом каждые пять лет всем участникам войны, он не любил и называл «ёлочными игрушками».
Дед очень мало говорил про войну, зато здорово рассказывал про довоенное время. Мне жаль, что я невнимательно слушал, не ценил и тяготился его рассказами. Про свой оркестр он очень любил рассказывать. Говорил, что на шахтах часто гибли горняки, духовому оркестру приходилось играть на похоронах, и несмотря на то, что музыкантам было по 12–15 лет, им щедро наливали. Так что водку он научился пить довольно рано. Дед вообще-то здорово зашибал. У меня остались об этом смутные воспоминания. Но в 1970 году он в один день бросил пить и до самой смерти в 1993-м ни разу даже не пригубил, хотя очень любил застолье, компании, любил петь под гитару. Играл и пел он громко и плохо, мне не нравилось. Правая рука у него была сильно исковеркана ранением, и пальцы на ней скрючены, поэтому он отчаянно цеплял ими струны своей семиструнки. Любимые его песни – «Снегопад», «Берёзовый сок» и «Ты ехала домой». Я очень страдал от его пения, всегда просил перестать, и сейчас мне за это стыдно.

Вернувшись в сорок третьем с фронта на костылях, дед не удовлетворился своим неполным дипломом и решил закончить университет по-настоящему. Там он встретил бабушку, на которой немедленно женился. Её он любил так, как я никогда не видел. В сорок шестом родился отец. Дед по разным причинам не сделал научной карьеры, бабушка тоже (она тоже была ихтиологом). Многие их сокурсники потом стали педагогами – профессорами университетов, с некоторыми я был знаком. Все они утверждали, что Боря Гришковец сильно талантлив во всём. Несмотря на инвалидность, он поддерживал хорошую спортивную форму. Даже я помню, что он мог спокойно держать «уголок» и подтягиваться с «уголком» на турнике, когда ему было за шестьдесят. Дед проработал много лет директором разных школ в нескольких городах. А бабушка при нём всегда работала учительницей биологии.

Борис Васильевич Гришковец отличался порывистым характером. Может быть, даже вспыльчивым. Он не любил глубоко разбираться в ситуации, принимал отчаянно скорые решения, для него практически не существовало авторитетов, и он всегда прямолинейно, а порой и нахраписто боролся за справедливость. Ему было неважно, где добиваться справедливости: в ЖЭКе, собесе или горкоме партии. Выслушать себя он заставлял любого. Чего это ему стоило? Серьёзных физических мук. Две контузии не прошли даром, он страдал головными болями и даже приступами судорог и обмороками. Он весь был страшно изранен. Когда я был совсем маленьким, я любил находить у него под кожей рук и плеча маленькие осколки, которые когда-то не удалили. Правая его нога была изувечена, короче левой сантиметров на пять (деду повезло, он случайно попал в кремлёвский госпиталь, ему сделали сложную операцию и ногу спасли). Она плохо гнулась, но дед постоянно её разрабатывал. С палочкой ходил редко, стеснялся. Любил соломенные шляпы, хорошую обувь, которая была ему неудобна, но ради красоты терпел. Обувь ему приходилось часто менять, она очень быстро снашивалась.

Насколько я помню, дед не очень понимал отца, ни в его професии, ни в жизненных поисках. В своё время отец решил закончить аспирантуру в Ленинграде, из-за этого ему пришлось бросить работу и ехать в неизвестность. А отец-то был женат, и уже был я. Дед не понимал этого, не одобрял, но регулярно присылал деньги из своей пенсии, на которую ему пришлось довольно рано уйти по здоровью, из-за головных болей и судорог.

Дед страшно любил кофе – его запах. Хотя тогда и кофе-то хорошего было не найти, да к тому же он ему был категорически запрещён. И отец раздобывал для него растворимый кофейный напиток «Летний», в котором кофе не было, но был похожий запах. Дед насыпал в стакан три-четыре ложки порошка и с удовольствием пил. По поводу каждой сигареты у них с бабушкой шли долгие ритуальные обсуждения. А потом он сидел под форточкой и с наслаждением курил.

Дед был очень жизнелюбив. Сейчас-то я понимаю, что он так никогда и не попробовал хорошего кофе, не покурил хороших сигарет, ни разу не выпил по-настоящему хорошего вина. Он видел много сибирских городков, городишек, в которых работал. Сам вырос в крошечном городке Щегловске, который потом стал называться Кемерово. Никогда не был за границей, и в Москве практически не был, он её только защищал. Свои поездки на курорты и в госпитали, к Чёрному морю, он вспоминал как чуть ли не путешествия в райские пущи.

Меня он любил до дрожи. Тем самым мне сильно досаждал, особенно когда я был маленький. Я старался не попадаться к нему в руки, иначе он меня затискивал. Ему явно было меня мало. Сейчас я жалею о безвозвратном.

Дед умер летом 1993 года, во сне. Мне не довелось его похоронить. Тогда я впервые выехал на большой театральный фестиваль в город Лазаревское (рядом с Сочи). Мы показывали спектакль «Титаник», и у меня тогда случился первый в моей жизни успех. Я был счастлив, звонил домой, сообщал о том, какой у меня праздник, а отцу хватило мужества не говорить мне о смерти деда, потому что он знал, что я всё брошу и помчусь на похороны.

Чем дальше живу, тем больше понимаю, насколько важным человеком был для меня мой дед. Может быть, потому, что я даже не знаю, какое отчество было у моего прадеда Василия Гришковца. У меня нет ни одной его фотографии, я не знаю, где он похоронен. Дед про него не рассказывал, а прадед умер в 1918 году, ещё до его рождения. Он оказался единственным мальчиком и носителем фамилии. Три его старших сестры фамилии со временем сменили. Каким образом эта украинская фамилия добралась до сибирской глубинки, я не знаю и уже вряд ли узнаю, а дед этому никогда не придавал значения.

Дед совсем не понял того, что произошло в конце 80-х. Он не принял перестройки, не смог найти в себе сил понять происходящее… Да что там, я могу много говорить про деда, то находя его в себе, то не находя. Внешне я на него совершенно не похож. И отец, и я пошли в бабушку. Но его характер я в себе чувствую. И если так можно сказать, нежно с ним борюсь. И эту борьбу ощущаю как бесконечный диалог с моим любимым дедом. Он один остался в Сибири, все мы уехали. Его любимая женщина (моя бабушка) Соня похоронена здесь, уже в Прусской – Калининградской земле. Каждый год я стараюсь побывать на его могиле. Это я делаю для самого себя, чтобы самому себе сказать, что нашёл время приехать и постоять у его могилы…

Вспоминая деда, я понимаю, что он точно был хорошим солдатом. А когда мы с отцом принесли его фотографию, чтобы её отобразили на чёрном могильном камне, довольно безразличный мастер, который изготовлял надгробия, посмотрел на карточку и сказал: «Да-а-а, серьёзный был мужик!»